Мы в Фейсбуке Мы в Инстаграме Мы в Trip Advisor Мы в Твиттере Мы в ВКонтакте

Счетчики



Яндекс.Метрика



О себе и об искусстве. Эраст Прохоров. PDF  | Печать |

- Я 42 года "издания". Во время войны с бумагой была проблема, а у мамы, с довоенных времен, была подписка Маяковского.  Так как Маяковский писал "лесенкой", то по бокам было много бумаги, там я рисовал. Но я не думал быть художником, я хотел быть летчиком, как отец, Иван Андреевич Прохоров. Очень знаменательная личность. Недавно по телевизору повторяли кинофильм "Запасной аэродром", там Самойлов играет моего отца.  Он был летчик, из когорты Водопьянова, Молокова,  вместе с ними в 20-х годах учился в Бакинской школе. Первые советские гидро-летчики.  И я, конечно, хотел быть  летчиком, и когда шла война, я воевал на этих страницах, там у меня и танки и взрывы и конечно вся тематика сконцентрирована на том, что я слышал из репродуктора, бумажной тарелки.

В художественную школу я поступил в 53 году и вот по чьей  инициативе:  моя семья была дружна с очень интересными в то время людьми в Красноярске, семьей Сементовских. Константин Николаевич Сементовский был преподавателем латыни в нашем мединституте, так же  преподавал историю искусств в Красноярском училище культуры, оно было маленькое и находилось, дай бог памяти, на Урицкого, старое здание. А с ним был в приятельских отношениях  Дмитрий Иннокентьевич Каратанов.  В доме Сементовских часто собирались, играли в преферанс  (картина "Дом Сементовских).   Каратанов работал, в то время, как штатный художник в Краевом музее, писал там живописные панно.  У меня были уже тогда детские рисунки, и Константин Николаевич говорил:

-Митя, ты посмотри:

 Дмитрий Иннокентьевич Каратанов жил в то время в "доме специалистов", тоже достаточно заметный по тем временам дом. Они с Ряннелем  занимали одну квартиру на двоих. И Дмитрий Иннокентьевич  сказал:

-Приходите, молодой человек:

Ему в то время было уже хорошо за 70, а мы жили рядышком, и мне было недалеко бегать.  Я первый раз был у художника в гостях и меня поразил, прежде всего, запах красок, вся квартира пахла лаком, смолой и льняным маслом.  И для меня вот с этих лет, а мне было лет 8, этот запах был как храмовый.  Там висели этюды, картины, рисунки:все это конечно произвело на меня неизгладимое впечатление.  Жил он с дочерью и с внуком.  Никаких истин он мне не вещал, так как я был ребенок, а просто рассказывал, чем занимается художник.  И дал мне первое задание, нарисовать шахматную ладью, объяснил, как это делается. Как уж я ее нарисовал, это я не очень помню. Я к нему пришел с этой ладьей в следующий раз:он уже хворал основательно, но посмотрел на рисунок и сказал:

- Надо бы тебе к Лекаренко в школу.

В  школу художественную принимали  лет с  11 лет,  в 1953 году меня приняли.   Андрей Прокопьевич Лекаренко,  Давыденко Иван Максимович, Илья Ааронович Фирер и Юрий Иванович Худоногов,  таков был учительский состав.  Я сдал экзамены.  В то время школа была не возрастная, т.е.  мы, дети, учились вместе со взрослыми ребятами. Я учился вместе с Орловой (Копцевой) Аллой, ну сейчас она Алла Николаевна, а в то время была просто Алла, я учился вместе с Капелько  Володей, в одном классе, ему было где то 17 лет. Окончил я школу достаточно успешно, и у комиссии возникло мнение, что надо бы Юрку послать в Москву или Ленинград  в СХШ (Средняя художественная школа при институтах).  В то время она называлась "Школа особо одаренных", где учился известный в свое время парень, который рано погиб, Коля Дмитриев.  Есть такая книга "Ранний восход" где вся Колина жизнь описана. Он погиб от случайного выстрела на охоте.  Но оказалось ,что я на год перерос, в 15 лет закончил Красноярскую художественную школу. Юрий Иванович Худоногов  сказал :

- Ты перестань переживать, ты езжай в Тавригу.  

Сейчас это училище Серова, а в то время называлось Таврическое. А когда праздновали столетие Таврического училища, ему присвоили звание имени Крамского.  Я приехал с моим другом , с которым вместе учились и в художественной и в общеобразовательной школе, Юрием Дударевым. Мы поступили: поступили достаточно неплохо, потому что, особенно акварель, здесь в Красноярске преподавалась на особенку.  Если москвичи, ленинградцы, писали так сказать, "от куска", то мы писали большими заливками, выдерживая отношения, тон, рисунок.  Красноярская школа имела достаточно хороший вес.  В училище я учился старательно.  После окончания училища, я не то чтобы поступил, а "просто перешел" в академию. Потому что, уже, где то курса с 3- го или со 2- го, я постоянно бегал в академию  в знаменитые среды и пятницы в "циркульный зал", зал анатомии, где мы рисовали, делали наброски с обнаженной натуры. И я так лихо это дело освоил, что Профессор Копейкин всегда подходил (пока меня не запомнил) и с прашивал с какого я курса, я говорил,  что я из училища.

-Да? Ну мы вас ждем:

Принимал у меня экзамены Андрей Андреевич Мыльников, строгий дяденька.  Когда студенты сдавали экзамен, их замыкали, только в перерыв можно было выйти, чтобы никто из посторонних не пришел, не поправил работы.   Вдруг  шумок:

:Мыльников:Мыльников идет:

 Ему тогда было года 44, он уже был в славе, в силе, профессор монументальной мастерской. И, просматривая работы, наткнулся на мою "обнаженку",  внизу еще стоял свободный эскиз по композиции. Он спросил:

- Кто?   

Я стоял у окна:говорю:

-Я.

 Он посмотрел еще рисунок, портрет:

-Почему не работаешь

-Устал.

-Что!!!

И он меня так сказать за шиворот и физиономией в холст пихнул. Ну, может быть, это был хороший "пинок" для начинающего. Я всю жизнь после этого тычка, считаю что усталость - это  не оправдание для художника.

Академию я не закончил, ушел с 3 го курса,  но это особый разговор. Все слилось в одно, и какие- то семейные обстоятельства и философские метания, времена оттепели  все-таки меня коснулись.  Я хотел вообще уйти их академии, но пришла лаборантка и сказала, что мне дают академический отпуск. Я поехал в Красноярск, начал работать. Потом через год пришел вызов, но я не поехал, потому что мне показалось, что я сам по себе могу поработать. Собратья по цеху, художники, они с непониманием отнеслись к этой моей "ереси". Единственный, кто совершенно спокойно ко мне относился - это Знак.

 - Ты и так уже научился. Работай!

 Вот и до сих пор работаю. Преподавал в  училище им. Сурикова, целый курс вырастил.  Я вел композицию и рисунок. А живопись вел Ежов. Вот, в общем то, и все: Для будущей книги: Бог даст! Более подробно.


- Юрий Иванович, вас часто сравнивают с Филоновым, как Вы к этому относитесь?

- С недоверием, как к незаслуженной похвале. Понятно, что если б я работал, развивая изо-форму в традициях Репина, или принципах "соцреализма", мое рукоделие не нуждалось бы в сравнении и, как я предчувствую, критике. Знаете, я предпочитаю в хорошем обществе быть пусть даже внимательным слушателем, чем "рядом с кем попало", массовиком-затейником.


-Когда Вы открыли для себя  Филонова?

- Филонова я увидел после того как обомлел от Врубеля. Я приехал в 1957 году в Ленинград. Была  ретроспективная выставка Врубеля в Русском музее. А для меня тогда самым авангардным художником был В.И. Суриков, самым хорошим был Айвазовский и Шишкин. И вдруг я прихожу на выставку Врубеля, обалдеваю, ничего не понимаю, у меня возникает какой-то обывательский протест, а вот здесь, внутри у меня, аж захолонуло все. И я не мог себе объяснить, почему я так реагирую. Оказалось это просто от красоты. Я уж потом стал разбираться в том, как он этого добивался, что преследовал, какие пластические задачи. Ну вот:потом у меня была хорошая преподавательница по истории искусств, ленинградка коренная, Глаголева. Она нас водила в русский музей в запасники и кое-что нам показывала. И когда после Врубеля в 1962 году я увидел Филонова, я опять так же обалдел. Он мне сразу не понравился, но я не мог от этого отделаться, я начал делать иллюстрации какие-то, употребляя технологию Филонова. Особенно тогда было в моде "Туманность Андромеды" Ефремова.  И я начал делать такие штуки, как говорится, под Филонова, хотя не очень соображал, не очень понимал, не было никаких источников, только разовое свидание. Вот с каких времен Филонов вошел в мое творчество, не как поводырь, а как апостол.  Я  еще и еще получал подтверждение, что искусство- это обособленный, и в то же время органически самостоятельный образ жизни.  С природой нужно общаться сняв шапку, но, не становясь на колени.  Нельзя с природой сюсюкать, потому что она тогда свои тайны закроет, и подсунет тебе видики, со всякими березками и озерами.

Если сформулировать это мое отношение с П.Филоновым: Во-первых, я никогда не соперничал с Филоновым, во-вторых, понимая глубину его творчества, я с ним как бы постоянно веду беседу.  Мои работы - это реплики в этой беседе. Я с чем-то не соглашаюсь, я пытаюсь изменить, а он мне доказывает.  Я пытаюсь сопротивляться и, выходит, что где-то я могу от него оторваться.  Разговариваю с Филоновым, как с удивительно мудрым собеседником, и он мне помогал нащупывать свою колею.  Высасывать свое "творческое лицо" из пальца: хоть на пузе ползай перед натурой - пустой номер.  Другое дело, что такое академическое образование? Академическое образование - это, в общем то, тоже абстрактный вид искусства, который показывает и учит сознание человека, как он может осваивать пространство, как он может имитировать объем, строить перспективу, как он может глядеть не плоско, а пространственно. Этому всему учит академизм. И это замечательно.

Поэтому, если кто-то говорит, что я подражаю Филонову, я скажу: - Филонову подражать невозможно, так же, как невозможно подражать Врубелю и природе! Никто не сможет скопировать Айвазовского, потому что у него такая сила организации пространства, такой интимный опыт, что просто перевести это на другой холст невозможно. О подделках речи не идет.

Поэтому, для меня великая честь, находиться в серьезных рядах последователей.  Но, обратите внимание, много ли, ну назовем это слово, "подражателей" Филонову?

- Говорят у него было около 200 учеников?

-Было: и где они все? Ну, во-первых - это преувеличение, а во-вторых,- этим хлеба не заработаешь, тем более "с маслом":

Философия Филоновского аналитизма и философия "сделанной картины", это  не эволюция формы, а ре-эволюция, то есть разложение формы до идеала, до атома.  И он говорил, что такое точка, поставленная карандашом?  Это "единица труда художника".  Или кистью. Поэтому он всем говорил: "Ребята не пишите широкими кистями!". Но это очень индивидуально, это не значит, что нужно всем бросить широкие кисти и заниматься "вышиванием", нет. А мне это к душе пришлось. Это же его выражение я привел: рисуйте, интурируйте, сублимируйте, все это входит в творческий процесс. "Если вы что-то не знаете, рисуйте свое незнание".  А вот тут уж широчайшее поле деятельности для интуитивного творчества. Американские искусствоведы и ученые биологи  первые сказали, что Филонов является как бы родоначальником  пластического выражения  науки бионики.  Он был убежден (ну это конечно наивно - хотя подлинная вера всегда наивна!), что его картины будут развиваться дальше после его смерти, то есть сами по себе.

Мне думается, в 21 веке можно уже повзрослеть в суждениях об искусстве не только зрителю, но и самим художникам. Любой художник (независимо от принадлежности к "изму") рисует меру своего таланта. Чем меньше в нем его, тем назойливее стремление к изображению "общих правил".

- "Если сердце не узнало тропинки "протоптанной" Разумом, лучше свернуть, потому, что Оно старше и мудрее:"